Неточные совпадения
Вулич молча вышел
в спальню майора; мы за ним последовали. Он подошел к стене, на которой висело
оружие, и наудачу снял
с гвоздя один из разнокалиберных пистолетов; мы еще его не понимали; но когда он взвел курок и насыпал на полку пороха, то многие, невольно вскрикнув, схватили его за
руки.
Он вдруг остановился среди комнаты, скрестив
руки на груди, сосредоточенно прислушиваясь, как
в нем зреет утешительная догадка: все, что говорит Нехаева, могло бы служить для него хорошим
оружием самозащиты. Все это очень твердо противостоит «кутузовщине». Социальные вопросы ничтожны рядом
с трагедией индивидуального бытия.
Ломовой счастливо захохотал, Клим Иванович пошел тише, желая послушать, что еще скажет извозчик. Но на панели пред витриной
оружия стояло человек десять, из магазина вышел коренастый человек,
с бритым лицом под бобровой шапкой,
в пальто
с обшлагами из меха, взмахнул
рукой и, громко сказав: «
В дантиста!» — выстрелил.
В проходе во двор на белой эмалированной вывеске исчезла буква а, стрелок, самодовольно улыбаясь, взглянул на публику, кто-то одобрил его...
Лампа, плохо освещая просторную кухню, искажала формы вещей: медная посуда на полках приобрела сходство
с оружием, а белая масса плиты — точно намогильный памятник.
В мутном пузыре света старики сидели так, что их разделял только угол стола. Ногти у медника были зеленоватые, да и весь он казался насквозь пропитанным окисью меди. Повар,
в пальто, застегнутом до подбородка, сидел не по-стариковски прямо и гордо; напялив шапку на колено, он прижимал ее
рукой, а другою дергал свои реденькие усы.
Тут мне приходит
в голову одна самая обыкновенная мысль: ну что, если б этот пестик лежал не на виду, не на полке,
с которой схватил его подсудимый, а был прибран
в шкаф? — ведь подсудимому не мелькнул бы он тогда
в глаза, и он бы убежал без
оружия,
с пустыми
руками, и вот, может быть, никого бы тогда и не убил.
Попадутся под
руку и гражданской печати подержанные книги, он и их покупал, попадутся старинные жемчужные кики и кокошники, серебряная посуда, старое
оружие, седла, древняя конская сбруя, все покупал, и все у него
в свое время сходило
с рук.
Он всегда ходил без
оружия,
в старомодном сюртуке,
в фуражке
с большими полями и
с громадным прямым козырьком,
с палкою
в правой
руке, со слуховым рожком
в левой и непременно
в сопровождении двух ожиревших, ленивых, хриплых мопсов, у которых всегда кончик языка был высунут наружу и прикушен.
— «Наши столпились у ворот укрепления. Святослав стоял впереди
с огромным бердышом. Одежда его была вся изорвана, волосы всклокочены;
руки по локоть, ноги по колено
в крови; глаза метали ужасный блеск. Татары, казалось, узнали его и хлынули, как прорванная плотина. „Умирать, братцы, всем! Славно умирать!“ — крикнул он, бросился
в гущу татар и начал крошить их своим страшным
оружием…»
К правой стороне седла привешен был концом вниз золоченый шестопер,
оружие и знак достоинства,
в былые годы неразлучный
с боярином
в его славных битвах, но ныне, по тяжести своей, вряд ли кому по
руке.
— И ты, Брут! — встретил упреком Николая Герасимовича Владимир Игнатьевич. — И даже со смертоносным
оружием, — указал он
рукой на ящик
с пистолетами, который держал
в руках Савин.
С пистолетом
в руках он возвратился к письменному столу и сел
в кресло. Положив
оружие, он достал два листа бумаги и начал писать.
Там его мучают полтора года, но он все-таки не изменяет своего решения не брать
в руки оружия и всем тем,
с кем ему приходится быть
в сношениях, объясняет, почему он этого не делает, и
в конце второго года его отпускают на свободу раньше срока, зачислив, противно закону, содержание
в тюрьме за службу, желая только поскорее отделаться от него.
— Я думаю… — начал, наконец,
с расстановкою патер, — что всеблагое провидение
в непременной заботе своей о торжестве единой истиной Христовой и апостольской римско-католической церкви, дает нам
в руки еще одно лишнее
оружие для борьбы
с схизматиками…
Но горцы прежде казаков взялись за
оружие и били казаков из пистолетов и рубили их шашками. Назаров висел на шее носившей его вокруг товарищей испуганной лошади. Под Игнатовым упала лошадь, придавив ему ногу. Двое горцев, выхватив шашки, не слезая, полосовали его по голове и
рукам. Петраков бросился было к товарищу, но тут же два выстрела, один
в спину, другой
в бок, сожгли его, и он, как мешок, кувырнулся
с лошади.
Как видишь, Я снова ищу слов и сравнений, беру
в руки плеть, от которой убегает истина! Но что же Мне делать, если все Мое
оружие Я оставил дома и могу пользоваться только твоим негодным арсеналом? Вочеловечь самого Бога, если ты его осилишь, Иаков, и он тотчас же заговорит
с тобою на превосходном еврейском или французском языке, и не скажет больше того, что можно сказать на превосходном еврейском или французском языке. Бог!.. а Я только Сатана, скромный, неосторожный, вочеловечившийся Черт!
Нет, пусть не осудит меня честный Магнус за маленькую неточность
в нашем договоре: Я буду жить, но лишь до тех пор, пока хочу жить. Все блага человечности, которые он сулил Мне
в ту ночь, когда искушался Сатана человеком, не вырвут
оружия из моей
руки:
в нем единый залог моей свободы! Что все твои княжества и графства, все твои грамоты на благородство, твое золото на свободу, человече, рядом
с этим маленьким и свободным движением пальца, мгновенно возносящим тебя на Престол всех Престолов!..
— Есть
оружие острее всех мечей, убийственнее ружей и пушек, — это любовь к отчизне, а мы
с тобою и Ричардом не имеем
в ней недостатка. Падете вы оба, я сама явлюсь на поле битвы. Будет
рука моя слаба, чтобы поражать врагов, поведу, по крайней мере, своих воинов против притеснителей моей отчизны и одушевлю их собственным примером. Не
в первый раз Польша видела своих дочерей во главе полков!
— Неправда, — гневно сказала она, — сколько знаю Стабровского, я никогда не замечала, чтоб он был занят собой. Что ж до его красоты, то никто, конечно, кроме вас не найдет
в ней ничего женоподобного. Скорее, к его энергической, одушевленной физиономии шли бы латы, каска
с конским хвостом, чем одежда мирного гражданина. Воображаю, как он хорош бы был на коне,
с палашом
в руке, впереди эскадрона латников, когда они несутся на неприятеля, когда от топота лошадей ходит земля и стонет воздух от звука
оружий.
Кое-где раздавалось ржание коней, и то немедленно было удерживаемо
рукою, управлявшею ими; редко где стучало
оружие об
оружие, и тотчас стук этот замирал, как будто и металл согласовался
в эти часы
с подчиненностью человека.
Кровь его кипела; огонь зажигался
в глазах; не раз поднималась
рука, чтобы ухватиться за
оружие, которого
с ним не было.
Оружие московитян гремело почти около той церкви,
в которой венчали Чурчилу
с Настасьей, но они не дрожали от этих воинственных звуков, а
рука об
руку,
в золотых венцах, обошли троекратно налой, и священник благословил молодых супругов.
Оружие москвитян гремело почти около той церкви,
в которой венчали Чурчилу
с Настасьей, но они не дрожали от этих воинственных звуков, а
рука об
руку,
в золотых венцах, обошли троекратно налой, и священник благословил молодых супругов.
На новую обитель делались частые нападения, и благоуветливые иноки отсиживались за деревянными стенами
с разным «уязвительным
оружием»
в руках.
Однако на гиляков мы это подумали напрасно. Увидел Оркун, что мы сумлеваемся, обобрал у своих копья, одному на
руки сдал, а
с остальными к нам идет без
оружия. Тут уж и мы увидали, конечно, что у гиляков дело на чести, и пошли
с ними к тому месту, где у них лодки были спрятаны. Выволокли они нам две лодки: одна побольше, другая поменьше.
В большую-то Оркун приказывает восьмерым садиться,
в маленькую — остальным.
— Может быть… — вяло ответил седой господин и отвернулся. А
в это время к ним подошел губернатор и опять стал пожимать
руки Семена Афанасьевича и поздравлять
с «возвращением к земле, к настоящей работе»… Но умные глаза генерала смотрели пытливо и насмешливо. Семен Афанасьевич немного робел под этим взглядом. Он чувствовал, что под влиянием разговора
с приятелем юности мысли его как-то рассеялись, красивые слова увяли, и он остался без обычного
оружия…
Иуда засмеялся и, не обращая более внимания на Петра, пошел дальше, туда, где дымно сверкали факелы и лязг
оружия смешивался
с отчетливым звуком шагов. Двинулся осторожно за ним и Петр, и так почти одновременно вошли они во двор первосвященника и вмешались
в толпу служителей, гревшихся у костров. Хмуро грел над огнем свои костлявые
руки Иуда и слышал, как где-то позади него громко заговорил Петр...
— Помилуйте, мы
с вами — товарищи, — возразила она
с дрожью
в голосе, — мы боремся
с одним
оружием в руках.
В Европе нам оказали непочтительность: мы увидели надобность взять
в руки оружие. Сценой действия сделался наш Крым. Регулярные полки и ратники ополчения тащились на ногах через Киев, где их встречал поэт из птенцов Киевской духовной академии Аскоченский и командовал: «На молитву здесь, друзья! Киев перед вами!» А к другим он оборачивался и грозил: «Не хвались, иду на рать, а идучи
с…». [15 сентября 1893 года этот стих полностью воспроизведен
в весьма известной русской газете. (Прим. Лескова.).]